«Стальное колечко
пленило сердечко –
шофёра она полюбила…
Скажи ты ей, речка,
шепни ей, рябина,
что дом у шофёра – кабина».

Споря с придорожной бровкой,
с неразлучной монтировкой,
свой КамАЗ водитель Вовка
вёл, сопя, в Ростов,
мысли матом выражая,
сбитых кошек объезжая
и рублями ублажая
будочки постов.

Под изрядно рваным тентом
нежно звякали презенты –
их проглотят кабинеты
в граде на Дону.
С сонным профилем и фасом
Вовка лужи мерил брассом
и хрипел шершавым басом
песенку одну:

- То вверх, то с откоса,
то прямо, то косо,
ни грамма вовнутрь алкоголя –
вся жизнь на колёсах,
вся жизнь на колёсах –
такая шофёрская доля.

Вовка жал на все педали,
вспоминал, как «снаряжали»,
списки тайные совали –
что, кому и как…
Ох, уж эти этикеты,
канделябры и паркеты,
экивоки, тет-а-теты,
кофе и коньяк!

Вспомнил он супругу Тоню,
квас в обшарпанном бидоне,
как он утром на ладонях
дочку покачал.
Он нащупал в вечной робе
дорогие фотки обе
и опять в бессильной злобе
песню зарычал:

- В болотистых плёсах
и в снежных заносах,
покрышки унтами футболя –
вся жизнь на колёсах,
вся жизнь на колёсах –
такая шофёрская доля.

Руль вертел, как бабу, Вовка
профессионально-ловко
и на тент косился волком,
грея мысль свою:
думал он: «За той горою
я привал себе устрою
и с презентовской икрою
хлебца пожую!»

Встал. Мельком взглянул на списки.
Сплюнул. Настрогал редиски,
погонял её по миске
под кисельный клей,
с «Беломором» пообщался,
крякнул, в косточках размялся,
хлопнул дверкой и помчался
с песенкой своей:

- В ледовых торосах
и в ливневых грозах,
мундштук папироски мусоля –
вся жизнь на колёсах,
вся жизнь на колёсах –
такая шофёрская доля…