Вот опять вернулся я
в детство к маме,
вьётся дыма кисея
над домами.
Окон битое стекло,
крыш прореха.
Здравствуй, милое село,
я приехал!

Мне здесь чужды и знакомы
все мили.
Сивке-мерину подковы
сменили,
упряжь справили в колхозе
потуже,
дрянь, однако же, он возит
всё ту же…

Тот же нервный сельсовет
не в прогрессе,
тот же выбритый портрет
в местной прессе.
Птицефабрика орёт
петухами,
треснул клуб, нырнув в осот
с лопухами.

Вальсонуть бы с огоньком
и ретиво,
да зашился исполком
в директивах –
«Нет предела, дескать, им,
танцам вашим.
Вот по яйцам план дадим
и запляшем!»

Та девчонка, чей забор
в сучьях боли,
в девках ходит до сих пор,
мстит мне, что ли?
Ну а те, с кем раньше жизнь
била бурно,
то по ссылкам разошлись,
то по тюрьмам…

Слышать шёпот довелось
не о спорте:
- Охвицер, небось?
- Небось! Девок портит…
И смакуется вдали
та тирада:
- Все хвицеры кобели,
гнать их надо!

Старички ушли к святым,
словно в гости,
приумножились кресты
на погосте.
Одиноко брызнул смех
недалече,
эту радость, как на грех,
множить нечем.

И застыл я, божья тварь,
как икона,
и вдыхаю жадно гарь
террикона.
И клубится вдоль села
до рассвета
та же скука, та же мгла
без просвета…

1981