Баллада о красном всаднике

Светит месяц, светит ясный –
живописное панно…
Вырывался всадник красный
из объятиев Махно.

С неба звездочка упала,
трель лягушечья слышна,
а на пятки наступала
анархистская шпана.

Слева реченька блестела,
справа лес густой шумел.
Сабля к черту заржавела,
порох к маме отсырел…

Светит месяц, светит ясный…
Хоть бросай ручную кладь!
Матюгнулся всадник красный:
- Чем я буду воевать?

Зябкий ветер дует в спину,
прет навозом за гектар…
- Чем я буду бить вражину,
забодай его комар?!

У Махно видать немножко
«Эмпайр билдинг» из окна,
а из нашего окошка
площадь Красная видна…

Он зашел к махновцам с тылу,
он раздумывать не стал
и казенную кобылу
вмиг на сало променял.

Прочитал агитлистовку
(растуды ее нехай!)
и сменял свою винтовку
на пшеничный каравай.

Выбил красную пылюку
из суконного плеча
и сменял свою саблюку
на бутылку первача.

Юркнул в тучу месяц ясный,
стало все темным-темно.
Бывший всадник, бывший красный
шел к товарищу Махно…

Монолог цыпленка

Я устал белком питаться,
я хочу клевать крупу.
Понял я – пора рождаться,
и проклюнул скорлупу.
Вылез мокрый, но довольный,
общий тонус на все сто!
Я теперь пернатый вольный,
не орел, но кое-что…

Здесь цыплят большая куча,
на наседку им плевать.
Яйца курицу не учат,
а цыплята – как сказать…
Здесь живет, цветет, не вянет
бескорыстнейший народ –
ничего к себе не тянет,
от себя всегда гребет.

Тут любой желток яичный
петушится – спасу нет,
всяк старается свой личный
утвердить авторитет.
Всяк по-своему здесь квокчет,
я один момент усек –
каждый кочет куру хочет
потрепать за хохолок…

Тьму яиц несут хохлатки,
ими кормится страна,
а с цыпляток взятки гладки –
желторотики, шпана.
Не волнуйтесь! Дайте сроки!
Нам лишь тушки оперить,
мы снесем такие коки,
что заморитесь варить!

А в то время наш курятник
жизнь корил и материл,
в нем какой-то хорь-стервятник
еженощно шухарил.
Упыря ухоркать надо б,
зажаканить наповал,
но хозяин был юннатом
и хоря не убивал.

Пил хозяин назло язве,
был сивухой закален,
в нас он видел только разве
диетический бульон.
И жена его безвинно
всех сажала на вертел –
в нас ей виделась перина
для своих интимных дел…

Нас любили до экстаза,
нас бросали в суп и щи,
в недрах цинкового таза
попадали мы в ощип.
И, бастуя, в знак протеста,
распалившись до краев,
мы им гадили насесты
сразу в несколько слоев.

Голодал я, лез из кожи,
пялил впалые бока,
не хотел я быть похожим
на цыпленка-табака.
Воротил свой клюв от пайки,
подыхал среди двора
и желал своей хозяйке
я ни пуха, ни пера…

Мнилось мне, что вновь в яйце я,
сыт и весел без крупы,
снилась мне как панацея
оболочка скорлупы.
И теперь мне нет покоя,
мысль гремит в мозгах, как жесть –
где б найти яйцо такое,
чтоб обратно в него влезть?..

Лесная история

Заяц, Волк, Лиса, Медведь, даже Черепаха
собрались в лесной избе разогнать тоску,
и под траурный хорал Себастьяна Баха
порешили грамм по сто дернуть коньячку.

Закусон был мировой – Волк задрал ягненка,
Заяц с Мишкой принесли мед, морковный джем,
с птицефабрики Лиса слямзила цыпленка,
Черепаха, как всегда, приползла ни с чем…

Посылают в магазин с пылу Черепаху,
все проводят инструктаж, мол, беги, не лезь!
Рысь, галоп, приличный темп! Не давай там маху,
чтоб одна нога была там, другая – здесь!

Черепаха уползла, звери заскучали,
долго резались в очко, выли, а потом
дверь закрыли, над Лисой издеваться стали,
Зайца съели ни за что с джемом и медком…

Час прошел, и два, и три… Тут Медведь лохматый
рявкнул: «Мать и перемать! Сколько можно ждать?!»
Звери стали вспоминать редкостные маты
и бедняжку Черепашку ими проклинать.

- Панцирь шельме расколоть за проступок веский!
Хлещет, контра, наш коньяк и на нас плюет!
- В зоопарк её продать, в наш, родной, расейский,
там живёхенько она ласты завернет!

- Заяц бедный пострадал ни за клубень брюквы…
- Не с хорошей жизни хвост задрала Лиса…
- Коллектив наш затрещал из-за этой клюквы!
- Ну, надуем мы тебе, стерве, паруса!

Тут, в разгар дебатов, дверь тихо застонала –
этот ржавый нервный скрип был приятен всем.
Черепаха на порог влезла и сказала:
- Если будете кричать, не пойду совсем!

Рассказ археолога

Ох, с этой вечной мерзлотой одни кошмарища!
Нам грунт Якутии загадку загадал –
мы раскопали первобытного товарища,
а он оттаял и бессовестно сбежал…

Я вам не лгу, враньем ушей вам не израню!
Его манили мы бананами к себе,
но он рычал нам что-то типа «Ну вас в баню!»
и злоба пеной закипала на губе.

Клиент сбежал, и приуныла экспедиция,
хоть в МУР звони, мол, так и сяк: опасен, дик…
Да только толку, ведь откажется милиция
из-за отсутствия крамолы и улик.

Решили сами изловить неандертальца,
ну чем мы хуже шустрых «муромских» ребят?
Пошли без страха, сжав в своих корявых пальцах
сачок для бабочек и парочку лопат.

Мы шли по следу, сапоги и время гробили,
но не считали этих мелочных затрат.
Профессора, лауреаты премий Нобеля,
озолотят ведь за подобный экспонат!

Но он бежал от нас, забыв про выходные,
спешил на запад в суматоху и галдеж,
а там ведь хиппи, панки, всякие блатные –
нырнет в толпу, и днем со свечкой не найдешь.

Скрипели мы вконец расстроенными нервами,
от холодрыги зрели чирьи да прыщи,
а он набьет живот казенными консервами,
язык покажет, и ищи его, свищи!

Однажды ночью с первобытным артистизмом
неандерталец из палатки уволок
стих юной Стюхи о борьбе с алкоголизмом,
канистру спирта и для бабочек сачок.

Дикарь весь день с сачком кабанился-кобенился,
об алкоголиках стишок не подзубрил,
а в результате спирта сдуру набульбенился
и про камыш палеозоя грустно взвыл…

Мы закусить ему сердечно предлагали,
мы обещали ему в жены сто горилл,
мы зоопарком его, рыжего, стращали,
а он хихикал и в канистре клык мочил.

Была у нас в отряде Лидка, булка сдобная,
топтала тундру, не жалея каблуков,
не только лишь в археологии способная,
но и в пленении сердец холостяков.

Начальник наш пытался в Лидку повлюбляться,
нахально шарил по застежкам и шнуркам,
он все мечтал до её сути докопаться,
но все раскопки приводили к синякам.

Ах, тундра, тундра! Край пугливых белых зайчиков,
полярных зарев и еловых чахлых лап.
Ты превращаешь в мужиков безусых мальчиков,
а кротких девушек в прожженных грубых баб…

В отряде спали… Вдруг раздался крик печали –
визжала Лидка, отбиваясь от самца…
Схватил лопату наш отчаянный начальник
с интимной целью укокошить подлеца.

Он к ним, сопя, подполз бесшумною улиткою,
ревниво пломбами зубов заскрежетал,
и тот наглец, что гнус кормил с несчастной Лидкою,
по черепным костям лопатой схлопотал.

Он захрипел, чуток подергался и замер…
И вдруг начальника прошиб холодный пот –
с остекленевшими звериными глазами
пред ним лежал неандертальский обормот!

Что Лидка честью поплатилась – это не беда,
и не такие в девках долго не сидят,
а экспонатик мертв, да так, что дальше некуда,
вот до чего доводят пьянство и разврат!

Потом из Питера, как грома гневный сполох,
примчался дока и к начальнику пристал:
- Не археолог вы, - кричал,- а архиолух! –
и по небритым скулам шкурою хлестал…

…Да, с этой вечной мерзлотой одни кошмарища!
Нам не милы теперь ни слава, ни рубли.
Вчера мы вновь отрыли дикого товарища,
потом подумали – и снова погребли…